Юрген Хабермас

Эссе: Будущее Европы как политической общности

Существует своебразный контраст между ожиданиями и требованиями тех "европейцев первого часа", которые сразу после окончания второй мировой войны включились в процесс политического объединения Европы и создали его проект, и тех, перед кем сегодня стоит задача продолжить реализацию этого проекта. Бросается в глаза не только разность риторических регистров, но и контраст в целеполагании. Если поколение форейторов "Соединенных Штатов Европы" не чуралось хвастливого сравнения с США, то современная дискуссия избавилась от таких образцов. В ней предосудительно даже слово "федерализм". Нашу сегодняшнюю европейскую ситуацию нельзя сравнивать с той, что была у "federalists" или членов Assemblee nationale. После 200 лет практики конституционного законодательства мы идем не только проторенными путями, к тому же вопрос о конституции - не ключ к решению всех проблем, которые мы должны решить. Вызов заключается не столько в том, чтобы изобрести что-то новое, сколько в том, чтобы в ином формате сохранить великие достижения европейского национального государства, выйдя за его национальные границы; новой будет лишь та сущность, что возникнет на этом пути.

ДО ПОКОЛЕНИЯ Гельмута Коля самой мощной и влиятельной движущей силой интеграции было стремление положить конец кровавым войнам в Европе. Другим мотивом было самосознание Германии: оно должно было смягчить исторически обоснованное недоверие к политически неутвердившейся, но экономически быстро усилившейся нации в центре Европы, Впрочем, с самого начала был третий, откровенно экономический интерес к объединению Европы. Со времен Европейского объединения угля и стали 1951 г., после основания Европейского экономического сообщества и ЕВРАТОМА в 1958 г. все больше стран интегрировались на базе свободного обмена личностями и благами, капиталами и услугами - процесс, завершившийся созданием общего рынка и введением общей валюты. И все же экономические ожидания как мотив явно недостаточны для мобилизации в населении политической поддержки рискованного проекта, заслуживающего называться "союзом". Требовались общие ценностные ориентации.

ТРАНСФОРМИРУЮЩИЕСЯ ОБЩЕСТВА в Центральной Европе, которые хотят вступить в ЕС, должны справиться с экстремальными вызовами системного перелома. Но их ответом стал возврат к национальному государству. В этих странах нет энтузиазма по поводу передачи европейским инстанциям недавно отвоеванных прав суверенитета. Перед лицом отсутствующей мотивации с обеих сторон все более явной становится недостаточность одних экономических оснований. Последние должны соединиться с идеями совсем иного рода, чтобы получить в странах-членах поддержку большинства для изменения политического status quo, - скажем, с идеей сохранения особой культуры и формы жизни, оказавшейся ныне под угрозой. Многие европейские граждане чувствуют себя едиными в интересе защиты той формы жизни, которую они, живя в регионах с более благоприятными условиями по эту сторону "железного занавеса", выработали за две трети прошлого века. Да, быстрый экономический рост был фундаментом социального государства, в рамках которого европейские общества восстановились после войны. Но главным результатом их возрождения стали те образы жизни, в которых на основе благополучия и безопасности расцвело национальное многообразие и богатство уходящей корнями в глубь веков, привлекательно обновившейся культуры.

Модель общества - не просто рынок

Экономические преимущества европейского объединения можно считать аргументом для дальнейшего выстраивания ЕС только в контексте привлекательности культуры, выходящей далеко за пределы экономического измерения. Угроза этой форме жизни и желание сохранить ее побуждают такому видению будущей Европы, в котором она стремилась бы еще раз творчески воспринять вызовы нашего времени. Премьер-министр Франнии Лионель Жоспен в своей блестящей речи 28 мая 2001 г. указал на "европейский образ жизни" как на содержание политического проекта: До сих пор усилия ЕС сосредоточивались на создании экономического и валютного союза... Но сегодня нужна более широкая перспектива, иначе Европа деградирует до простого рынка и лишится сил в процессе глобализации. Ибо Европа есть много большее, чем рынок. Она представляет собой исторически выросшую модель общества."

НО МОГУТ ЛИ наши малые или средние национальные государства, предоставленные сами себе, сохранить способность к действию, чтобы противостоять подкрадывающейся ассимиляции со стороны общественной модели, которую им предлагает господствующий ныне мировой экономический режим? Поскольку европейцы уравновешивают нежелательные социальные последствия растущего неравенства в распределении и хотят в известной мере влиять на регулирование мировой экономики, постольку они также должны быть заинтересованы в той формирующей власти, которую политически дееспособный ЕС получил бы в кругу global players. Приняв сроки вступления восточноевропейских государств, ЕС сам оказался под давлением реформ. Ибо расширение союза на двенадцать сравнительно разнородных в экономическом и общественном отношении стран повышает сложность задачи регулирования и согласования, решить которую нельзя без дальнейшей или более "глубокой" интеграции. Этот затор в реформах конференция в Ницце не сняла. Актуальную проблему расширения не удалось сделать рычагом для решения глубоких структурных проблем. Речь идет, с одной стороны, о несоответствии между плотным экономическим и слабым политическим переплетением, с другой - о дефиците демократичности в брюссельских процессах принятия решений.

РАЗРЫВ МЕЖДУ экономической интеграцией и плетущейся у нее в хвосте интеграцией политической можно преодолеть с помощью политики, нацеленной на формирование способностей к политическим действиям на более высоком уровне, так как она хочет идти в ногу с дерегулированными рынками. Правда, координация более широких политических сфер ведет к концентрации компетенций, что лишь обостряет дилемму. Плотность европейских решений, непрозрачность механизма их принятия, отсутствие у европейских граждан шанса принимать в них участие вызывают недоверие снизу. Евроскептики отвергают изменение фундамента легитимации путем замены международных договоров европейской конституцией потому, что-де "европейского народа не существует", как пишет бывший судья конституционного суда Э.-В. Бёккенфёрде. Нет якобы нужного субъекта конституционного процесса, т.е. того коллективного единства под названием "народ", который мог бы сам конституироваться гражданами как нация. Понятийные и эмпирические основания этого "nо-demos-thesis" были подвергнуты критике. Нацию граждан государства нельзя путать с дополитической общностью судеб, каковую отличает общность происхождения, языка и истории. Ибо тогда упускается из виду волюнтаристский характер гражданской нации, коллективная идентичность которой не существует до и независимо от демократического процесса, где она возникает. В этом контрасте между гражданской нацией и народной нацией отражается великое завоевание демократического национального государства, впервые вместе со статусом государственного гражданства создавшего совершенно новую солидарность, а именно абстрактную, опосредованную нравом.

ДАЖЕ ЕСЛИ ОБЩИЕ язык и форма жизни и облегчили процесс формирования национального сознания, то из того обстоятельства, что демократия и национальное государство развивались, шагая в ногу, еще не следует, что народ имеет приоритет перед республикой. Речь идет, скорее, о круговом процессе, в ходе которого национальное сознание и демократическое гражданство взаимно стабилизировали друг друга. Они породили новый феномен гражданской солидарности, сплачивающей с тех пор национальные общества. История возникновения европейских национальных государств учит тому, что новая форма национальной идентичности имеет искусственный характер, сформировавшийся в определенных исторических условиях в течение длительного процесса, охватывающего весь XIX век. Эта форма идентичности обязана своим существованием болезненному процессу абстрагирования, упразднившего наконец в сознании принадлежности к одной и той же нации граждан демократического государства локальные и династические лояльности. Но если это так, то нет никаких оснований полагать, будто формирование такого типа гражданской солидарности должно останавливаться у границ национального государства. Правда, условия возникновения национального сознания напоминают нам об эмпирических предпосылках, которые должны быть в наличии, чтобы такая "невероятная" форма идентичности могла распространиться за национальные границы: во-первых, это необходимость европейского гражданского общества; во-вторых, создание общеевропейской политической общественности: и в-третьих, формирование политической культуры, разделяемой всеми гражданами ЕС.

Сначала - конституционный референдум

Эти три функциональных требования к демократическому устройству ЕС надо понимать как узлы сложных, но сближающихся процессов развития. Благодаря конституции, создающей в известной мере эффект катализатора, они могут быть ускорены и направлены к точке сближения. Европа должна еще раз, уже рефлексивно, применить к себе логику того кругового процесса, в котором демократическое государство и нация взаимно породили друг друга. Сначала следует провести конституционный референдум, открывающий большие общеевропейские дебаты. Уже сам конституционный процесс - уникальное средство коммуникации, переходящее границы национальных государств. Европейская конституция не только объявила бы о смещении власти, которое молчаливо уже произошло, - она способствовала бы возникновению новых констелляций власти.

ПЕРВОЕ. Как только ЕС сможет взимать свои налоги и станет финансово автономным, а Еврокомиссия и Совет ЕС разделят функции правительства, парламент в Страсбурге, участвуя в конкурирующем законодательстве, также будет обязан лучше использовать свои уже сейчас широкие полномочия и привлекать к себе больше внимания. Тогда ось политики будет постепенно смещаться от национальных столиц к Брюсселю и Страсбургу. А наблюдаемое транснациональное взаимоналожение параллельных интересов и ценностных ориентаций приведет к возникновению европейской партийной системы и будет содействовать созданию выходящих за национальные границы сетей.

ВТОРОЕ. Дефицит демократии может быть устранен, только ecли одновременно сформируется европейская общественность как носитель демократического процесса.

ТРЕТЬЕ. Европейская политическая общественность, с одной стороны, может рассчитывать только на витальную активность действующих лиц гражданского общества: но, с другой стороны, она нуждается в формировании общей политической кyльтуры. Даже если до начала XIX века интеллектуалы явно не видели причин размышлять об идее и сущности Европы, то теперь об этом ведутся озабоченные дебаты. Озабоченность объясняется тем, что завоевания европейской культуры получили распространение во всем мире. Это относится к христианству с его миссионерством точно так же, как к секулярным достижениям науки и техники, римскому нраву и Кодексу Наполеона, национальному государству, демократии и нравам человека. Вместе с тем, из своего специфического опыта Европа извлекла два замечательных урока. В своей истории она больше, чем другие культуры, сталкивалась с глубоко укорененными, структурно обусловленными конфликтами и напряженностями, причем как в социальном, так и временном измерениях. Отсюда - ее агрессивная готовность к экспансии и высокий потенциал насилия. Но европейцы реагировали на эти вызовы также и позитивно, научившись прежде всего двум вещам: жить в условиях стабилизировавшихся длительных конфликтов и вырабатывать рефлексивную установку но отношению к собственным традициям.

В СОЦИАЛЬНОМ измерении современная Европа разработала методы и создала институты для обращения с интеллектуальными, социальными и политическими конфликтами. В ходе болезненных и часто судьбоносных коллизий Европа научилась справляться с конкуренцией между религнозными и светскими силами, с разделением между верой и знанием, с эндемическими межконфессиональными распрями и, наконец, также с враждой и соперничеством между воинственными национальными государствами. Нам это удалось благодаря тому, что мы не столько снимали конфликты, сколько придавали им путем ритуализации долговременный характер, превращая их в источник новаторских энергий. Во временном измерении на пережитые переломы, разрывы и напряженности, присущие всем процессам модернизации, Европа ответила Великой французской революции установлением идеологического соревнования между политическими партиями. Классическая партийная система способна воспроизводить широкий спектр консервативных, либеральных и социалистических интерпретации капиталистической модернизации. В ходе героического интеллектуального усвоения чрезвычайно богатого иудейского и греческого, римского и христианского наследия Европа научилась постоянно вырабатывать чувствительную установку по отношению к двойственному, как лицо Януса, модерну. Во всяком случае, эгалитарный и индивидуалистический универсализм, до сих пор отличающий наше нормативное самосознание, - одно из величайших завоеваний европейского модерна.

ЯДРО ЕВРОПЕЙСКОЙ ИДЕНТИЧНОСТИ составляет, скорее, сам болезненный процесс познания, нежели его результат. Память о моральной пропасти, в которую столкнул нас националистический эксцесс, придает нашей современной европейской ангажированности статус достижения. Этот исторический фон мог бы подготовить почву для перехода к постнациональной демократии, основанной на взаимном признании различий между гордыми национальными культурами. Ни "ассимиляция", ни "сосуществование" не являются моделями, подходящими для нашей истории - той истории, что научила нас создавать все более абстрактные формы "солидарности между чужими".

Профессор Юрген Хабермас - выдающийся немецкий философ и социолог современности