# 8 (28) 24 мая 2001 г.

ОБ ИСКУССТВЕ УДЕРЖИВАТЬ СОСЕДА НА РАССТОЯНИИ ВЫТЯНУТОЙ РУКИ
На саммите в Москве европейцы хотели зафиксировать результаты, достигнутые на саммите в Париже, дальше которых они пойти пока не готовы
Дмитрий Данилов

На прошлой неделе в Москве прошел саммит Россия-ЕС. Это была уже седьмая по счету встреча президента России с представителями Евросоюза. Традиционно саммит проводится два раза в год - поочередно в Москве и столице страны - председателя ЕС. В этот раз в Москву прибыли председатель Еврокомиссии Романо Проди, премьер-министр Швеции, председательствующей в ЕС в этом году Йоран Перссон и частый европейский гость в Москве, верховный представитель ЕС по общей внешней политике и безопасности Хавьер Солана. И российская сторона, и европейцы оставались реалистами: на какой-либо прорыв в отношениях на саммите мало кто надеялся. Как заявлял Кремль, это была прекрасная возможность еще раз встретится и обсудить наиболее противоречивые вопросы в отношениях, тем более что партнеры, как считает Кремль, перешли от фазы "общих слов" к обсуждению конкретных проектов. В результате был подписан итоговый документ, в котором были упомянуты все главные вопросы, по которым идет работа: энергетический диалог, судьба Калининградской области после вступления в ЕС Литвы и Польши, соглашение по ядерно-экологической программе, подтверждение позиции ЕС по ее поддержке вступления России в ВТО, урегулирование текущих торговых споров, а также вопросы, касающиеся "общей европейской политики и обороны". В итоговом заявлении говорилось и о схожести позиций ЕС и России по наиболее острым вопросам международных отношений: ближневосточном урегулировании, Югославии и ситуации на Корейском полуострове. Следующая встреча в подобном формате состоится в Брюсселе - столице Бельгии, которая будет председательствовать в ЕС во втором полугодии 2001 года.

Об авторе: Дмитрий Данилов - зав. отделом европейской безопасности Института Европы РАН.

НЕ ТОЛЬКО итоги нынешнего московского саммита Россия-ЕС, но и результаты прошлого - в октябре 2000 года в Париже - для многих могли показаться неожиданными. На фоне серьезных трений, особенно вокруг чеченской проблемы, неблагоприятной конъюнктуры в отношениях между Россией и председательствовавшей в ЕС Францией партнерам удалось договориться фактически о новом качестве политического сотрудничества. Не ограничившись традиционными декларациями о важности укрепления диалога и сотрудничества, стороны, наконец, признали необходимым "придать конкретные очертания стратегическому партнерству". Нынешняя московская встреча лишь подтвердила, что перед нами не случай, а тенденция. Какая, однако?

Совсем недавно скептики вполне резонно назвали бы все происходящее лишь новым качеством изощренной дипломатической риторики. К ней успели привыкнуть в Европе, которую уже не удивишь противоречивыми внешнеполитическими приоритетами и "стратегическими партнерствами" России. Россия также могла бы продемонстрировать богатую коллекцию ярких этикеток "сделано в Европе", которыми она украшает свое стремление удерживать своего соседа на расстоянии вытянутой руки.

Однако эта игра с нулевым результатом настолько затянулась, что перестала, по-видимому, устраивать обе команды. И в Париже был намечен целый комплекс практических мер по развитию сотрудничества между Россией и ЕС в сфере политики и безопасности, включая решение учредить для этого специальные консультации, определить модальности участия России в "петерсбергских" (т.е. миротворческих) операциях. "Очередная декларация о намерениях", - опять-таки могут возразить скептики. Даже если и так, то это декларация о новых намерениях, раскрывающая новые перспективы сотрудничества. О серьезности же этих намерений свидетельствует уже то, что Россия и ЕС договорились наполнить парижские решения практическим содержанием в течение полугода - к московскому саммиту, причем в приоритетном порядке.

Казалось бы, парижские договоренности предопределили успех майского саммита, который призван был принять эстафету. Однако подобная экстраполяция не всегда уместна в реальной политической жизни, где зачастую отчетливо проявляется "эффект бабочки", описанный Реем Брэдбери. А политическая конъюнктура действительно существенным образом изменилась за прошедшие полгода, требуя от России и ЕС внесения соответствующих корректив в свои подходы к развитию политического диалога и сотрудничества. Различия этих подходов, и без того довольно серьезные, стали еще более рельефными. Ответив в Париже утвердительно на принципиальный вопрос о необходимости придать конкретный характер сотрудничеству в области международной политики и безопасности, Россия и ЕС и сегодня расходятся в определении того, каким образом это должно выглядеть на практике. Главная причина, очевидно, заключается в том, что сама эта "необходимость" диктуется разными долгосрочными интересами партнеров.

Для ЕС, определившегося с основными направлениями интеграционного строительства, сотрудничество с Россией крайне важно для обеспечения предсказуемости и проевропейского содержания ее политики. С этой точки зрения европейцы добились в Париже желаемого результата. Россия по существу впервые ясно определила свое отношение к "общей европейской политике безопасности и обороны" ЕС (ОЕПБО), которое обрело форму конструктивной поддержки.

Но для самой России, очевидно, важно быть не просто лояльным наблюдателем, но и активным действующим лицом. Добиться этого можно лишь одним путем - суметь стать интересным и значимым партнером для ЕС, а не только стороной по переговорам. Именно добиться, поскольку в противном случае сотрудничество с Россией будет рассматриваться Европой, занятой вполне конкретными интеграционными проектами, преимущественно как способ поддержания статус-кво, а не в качестве одного из политических приоритетов.

Эти различающиеся мотивы привели к тому, что Россия и ЕС после Парижа поменялись ролями. Прежде нечеткость российской позиции, отсутствие активной политической линии во многом ограничивали потенциал сотрудничества в области политики и безопасности. Теперь, напротив, Россия стремится максимально поднять планку сотрудничества, а ЕС пока не отвечает взаимностью. На саммите в Москве европейцы хотели скорее зафиксировать результаты, достигнутые в Париже, дальше которых они пойти пока не готовы.

Один из основных пунктов российско-европейских разногласий - различное прочтение парижской договоренности учредить на должном уровне и в соответствующем формате специальные консультации по вопросам безопасности и обороны. Эта компромиссная формула уже позволила укрепить политический диалог Россия-ЕС. Достаточно сказать, что в преддверии майского саммита состоялась "внеплановая" встреча Владимира Путина с европейскими коллегами на саммите ЕС в Стокгольме 23 марта, налажены консультации по линии Генерального секретаря Совета ЕС - Высокого представителя по ОВПБ Хавьера Соланы. Однако для Москвы "должный уровень и соответствующий формат" означают, в отличие от ЕС, нечто большее.

После Парижа российские дипломаты активно отстаивали позицию, согласно которой политический диалог с ЕС должен вестись не только в рамках постоянных структур, но и на уровне, аналогичном с НАТО. Российская логика проста: это соответствовало бы стратегическому характеру партнерства Россия-ЕС и способствовало бы становлению ЕС в качестве политической силы. Но даже если европейцы и разделяют подобную точку зрения в принципе, они, очевидно, опасаются, что соответствующая институциализация связей с Россией может иметь и обратный эффект. Увеличение российского фактора в формировании ОЕПБО могло бы привнести дополнительные трудности в развитие этого процесса, поскольку ЕС был бы вынужден в большей степени считаться с мнением и интересами партнера. А, как известно, разногласий в вопросах безопасности и обороны между Россией и Западом более чем достаточно. Вряд ли ЕС готов к риску сделать свое новое дитя - ОЕПБО - заложником этих разногласий.

В какой-то мере Москва, ведя переговоры об участии в петерсбергских операциях, уже сейчас усиливает в ЕС предчувствие, что может стать для него источником головной боли. Россия настойчиво "предлагает" Брюсселю, во-первых, определиться с географией будущих операций, во-вторых - взять на себя обязательство о проведении силовых акций исключительно по мандату ООН. Европейцы мягко возражают: дайте нам сначала создать собственные силы, а уж затем конкретно решать, где и как мы их будем готовы, а главное, способны применять. Эти доводы, конечно, неубедительны. Но за ними скрывается простая истина: ЕС не может, пока по крайней мере, пойти навстречу российским чаяниям.

Может ли ЕС, например, ограничить лишь своей "зоной ответственности", т. е. территорией интегрирующейся Европы, потенциальные петерсбергские операции? Очевидно, нет. Хотя бы потому, что сам их смысл - в подкреплении новыми миротворческими инструментами общей внешней политики, которая не может быть ограничена подобным образом. Означает ли это возможную экспансию ЕС на пространство СНГ? - вот тот вопрос, который, по-видимому, заботит Кремль, учитывающий и свои особые интересы, и повышенную конфликтогенность здесь. Но, во-первых, было бы странно призывать ЕС к равноправному сотрудничеству в сфере миротворчества и в то же время не пускать его в "свой огород". Во-вторых, априори ясно, что еще долгое время ЕС ни физически, ни политически просто не сможет самостоятельно, а тем более наперекор Москве проецировать свой миротворческий потенциал на СНГ. При самом смелом допущении, что европейские страны решились бы на военную операцию на постсоветском пространстве без России и не считаясь с ее позицией, они в любом случае вынуждены были бы действовать в рамках НАТО. В-третьих, лучшим средством избавиться и от этой фобии было бы как раз развитие всестороннего политического сотрудничества с ЕС, которое могло бы, кстати, оказаться весьма полезным для России и на постсоветском пространстве.

То же можно сказать и об интервенциях без санкции СБ ООН. В многочисленных официальных документах, в том числе и совместно с Россией, ЕС подтверждает, что будет действовать с учетом первостепенной ответственности ООН за международную безопасность и в соответствии с Уставом ООН и другими базисными международными документами. НАТО тоже обещала… - урезонивает европейцев Москва. Но с Евросоюзом-то ситуация абсолютно иная. Ведь ясно, что не будет у ЕС ни сил, ни желания предпринимать в одностороннем порядке подобные шаги, особенно с учетом косовского синдрома. Но как могут дать клятву Москве европейцы, объединенные в ЕС, если они не соглашаются на это, объединенные в НАТО?

Путин хотел бы усилить прагматизм внешней политики. Тогда зачем, если Россия хочет сотрудничать с ЕС, ставить перед ним черно-белые вопросы? Вопросы, которые не имеют смысла с практической точки зрения, не имеют перспективы желательного для Москвы ответа, но при этом разводят партнеров. Это очень напоминает известный спор о том, с какой стороны очищать яйцо. Тем более когда курица его пока не снесла.

Конечно, все это убеждает ЕС в правильности собственного прагматизма: сотрудничество с Россией в сфере безопасности и обороны следует развивать осторожно, шаг за шагом, таким образом, чтобы не образовалась критическая масса российского влияния на проект ОЕПБО. Речь идет не о том, что это влияние могло бы стать существенным, а о том, что ЕС хотел бы, по возможности, исключить его вообще. Особенно в процессе формирования собственных военно-политических структур и миротворческого потенциала.

Уже на саммите ЕС в Ницце в прошлом декабре появилось ощущение, что европейцы испугались собственной смелости, продемонстрированной несколькими неделями раньше в Париже и усилившей российские ожидания. Ницца не внесла ничего нового в парижское решение изучить модальности российского вклада в проведение операций ЕС. Расчет Москвы на выработку формул равноправного сотрудничества не оправдался. ЕС будет принимать политическое решение о проведении операции, осуществлять стратегическое руководство и приглашать (или не приглашать) к участию третьи страны, в том числе и Россию. Искреннее желание шведского председательства развить открытую Парижским саммитом динамику; сделать акцент на приоритетности российского направления политики ЕС; организация экстраординарной стокгольмской встречи в верхах ЕС-Россия; довольно смелые и конкретные предложения по организации военно-политического сотрудничества, представленные российскими дипломатами и военными - не привели ни к каким принципиальным подвижкам в позициях сторон.

Высокопоставленные российские дипломаты склонны объяснять это "холодным ветром, подувшим из Вашингтона". Европейские партнеры намекают Москве, что она должна "понять их правильно". Как они правильно поняли итоги Совета НАТО, состоявшегося неделей позже саммита ЕС в Ницце и отказавшего Евросоюзу в гарантированном доступе к силам и средствам НАТО при проведении петерсбергских операций. Формально - в результате несогласия Турции. Какие высшие интересы могли бы заставить Турцию встать в оппозицию к ЕС, в двери которого она стучится, и США по важнейшему вопросу трансатлантического строительства? Мало кто сомневается, что за этим кроется американский интерес, и что США будут удерживать под контролем военно-политические амбиции ЕС, прежде всего через НАТО.

Может ли Москва рассчитывать на серьезные подвижки в позиции ЕС по вопросу партнерства с Россией в сфере миротворчества до тех пор, пока не удалось добиться от НАТО подписания принципиального для ЕС контракта на будущие европейские операции? Это нереально даже чисто технологически, и у ЕС нет возможности преподнести Москве приятный сюрприз на майском саммите. Но гораздо важнее другое - европейцы явно не хотят своим "чрезмерным" сближением с Москвой дразнить гусей (заокеанских). Если это лишь эпизод сегодняшней сложной политической игры, то для России на кону только результативность очередного саммита с ЕС. Партнеры могут спокойно перевести дух, отложив поднятие большего веса на помосте политического партнерства до следующих подходов. Тем более что на других направлениях (энергетика, ВТО, расширение ЕС, Калининград) диалог развивается конструктивно, динамично, и как раз здесь майский саммит в Москве продемонстрировал заметные результаты.

Но есть все признаки того, что и Россия, и ЕС сталкиваются не просто с холодным ветром из Вашингтона, а с изменением климата. И то, что США отказались подписать Киотский протокол - глубоко символично. Россия теряет вес в американской политике, но и с европейскими союзниками новая администрация не склонна особенно считаться. (Н)ПРО - вполне очевидное свидетельство. Складывается ситуация, когда европейцы все чаще будут оказываться перед выбором между США и Россией. С этой точки зрения, самостоятельная политическая линия ЕС - Россия либо будет относительно ослабевать, либо, напротив, ее укрепление может стать ответом на этот общий вызов. Подобно мосту, опоры которого следует укреплять, если ожидается большой паводок.

Европейцы традиционно опасаются, уж не хочет ли коварная Москва расколоть Америку и Европу? Даже если хотела бы - все равно не может. Не пришло ли, вместе с новой американской администрацией, время для подобного вопроса - об ЕС и России - к Вашингтону? Это не антиамериканизм - это предложение взвесить и на этих весах политические плоды очередного саммита Россия-ЕС. Что, в конце концов, важнее для партнеров, чуть ли не стратегических: реальное политическое партнерство или взаимный политес?