Журнал «Новое время» № 2951, 16 июня 2002

Восток – Запад
Русский коридор
Европа не пускает, Москва не выпускает. Что делать простому калининградцу?

Вадим Дубнов

Президент был строг, будто встречался не с лидерами Европейского союза, а со своими губернаторами, и вопрос звучал как суровая мидовская нота: почему право граждан на передвижение по собственной стране должно зависеть от других государств? Калининградский губернатор Владимир Егоров вспоминал, как ездили западные немцы в Западный же Берлин по территории ГДР – в задраенных автобусах и под конвоем, и спрашивал: почему бы нет. А европейцы со всей возможной приветливостью молчали. Они не знали, что ответить. Они не хуже Путина и Егорова понимали, что речь не о праве граждан на передвижение. И даже не о Калининграде.

Переселенцы и их дети

…В парке в центре Калининграда все было так, как и должно быть теплым летним вечером в любом городском парке: старики увлеченно припечатывали стол доминошными костяшками, дети резвились, а их родители расслаблялись пивом. Я не сразу понял, почему поскользнулся, и не сразу увидел под слоем песка полированный мрамор. Я стоял на могильной плите. Надпись по-немецки не сохранила фамилии, но имя было точно женским. А век – девятнадцатым…

…Переселенцы конца сороковых – это удивительная история, еще ждущая своего исследователя. Голодная и обезлюдевшая страна-победительница обогатилась аннексионными оазисами, тоже, конечно, разоренными, но разве можно было сравнить финскую Ладогу или Восточную Пруссию с Украиной или Сибирью? «Поезжайте, – агитировали переселенцев, – там, на Ладоге, рыбу ловят шапкой, а под Кёнигсбергом, то есть Калининградом, в любой прусской деревне чуток подлатать, и закрутятся сказочные мельницы»… И народ ехал за чудом и не прогадал.

То был уникальный исторический эксперимент – массовое освоение советским человеком покинутого, но еще теплого европейского очага. Адаптация прошла довольно быстро, Кёнигсберг стремительно заносило Калининградом. Но советская власть продолжала нервничать и напоминать миру о том, что Калининград – земля навеки русская. Калининград оставался наглухо закрытым городом, а когда все однажды и с небывалым размахом открылось, произошли две удивительные вещи – именно столько их и должно было произойти, исходя из калининградской двойственности.

С одной стороны, словно не случайно именно белорусы занимали вторую строчку после русских в национальном реестре области. Край, передовой западный форпост державы, не знал отказа ни в чем, поэтому обнаружившиеся в постсоветское время контрасты с ближайшими соседями были особенно ощутимы. Но нынешней катастрофой еще не пахло, хотя некоторые скептики, внимательно прислушивавшиеся к происходящему в соседних Польше и Литве, ее уже осторожно предрекали. Протесты калининградцев относительно оторванности от родины никакого геополитического характера не носили, они просто помнили, как им было хорошо, когда никто не требовал денег за транзит электричества, когда вообще не надо было думать о том, почем за морем телушка и перевоз вообще.

К тому же и демография была воплощенной мечтой коммунистов. Более двух третей населения, то есть практически все городское население, связано с армией, флотом или на худой конец с ВПК. На заводе «Янтарь» уныло учились подсчитывать транспортные затраты, отбивавшие у государства всякую охоту к использованию некогда флагманских судостроительных цехов по прямому назначению. А колхозы, выросшие на угодьях благополучных прусских поместий, и вовсе загнулись, уже не пытаясь угнаться за мгновенно завоевавшими калининградский рынок литовцами.

А потом открылись границы. Дети майоров и внуки отставных генералов, облюбовавших для спокойной старости балтийский оазис, генетически унаследовали, усвоили и впитали все негодование по поводу тех, кто развалил и растранжирил исторические завоевания отцов и дедов. Еще никто не мешал ездить в Россию, просто поезд Москва – Калининград больше не останавливался в Вильнюсе на главном перроне, а загонялся куда-то на вокзальные пути-задворки, заблаговременно оцепленные литовскими пограничниками. И цены оставались теми же, но возмущение ширилось, хотя в восточном направлении народу устремлялось не так уж и много, потому что вдруг обнаружилась совершенно новая география. При всей возмутительности случившегося оказалось, что далекая и неведомая Европа – в паре часов езды, что Варшава и Берлин под боком, а Берлинской стены уже нет, и само диковинное слово «анклав» вдруг наполнилось содержанием не столько географическим, сколько психологическим. В Москве и Смоленске, Брянске и в Пензе еще были уверены, что летать можно исключительно самолетами «Аэрофлота», а калининградцы с обыденностью экспертов уже планировали стыковочные рейсы «САС» и «Люфтганзы». А Восточная Польша и вовсе вместе с Калининградом, западной Белоруссией и Литвой стала единым ярмарочным организмом.

Внуки сталинских переселенцев, которым и в советские времена удавалось ловить в обычном телеэфире запретную Европу, теперь вдруг почувствовали, что они в ней не совсем чужие. Это приходило так же органично, как естественно область продолжала ощущаться ими же нашим передовым форпостом, нашим кулаком на страх расширяющейся Европе и нашим ответом расширяющемуся НАТО.

Мечта геополитика

Тем временем все труднее шли переговоры о транзите с литовцами, которые не скрывали своего стремления в ЕС. Но Москву по-прежнему больше беспокоили ностальгирующие старики-немцы, потянувшиеся на открывшуюся историческую родину. Виднейшие российские геополитики водили указкой по перекроенной ими карте Европы и предрекали: если не изменить нынешнюю предательскую политику, то Калининград отойдет к поднимающей голову Германии с той же неотвратимостью, с какой немцы оттяпают у чехов Судеты, а у поляков Познань и Гданьск. Калининградцы с некоторым волнением тоже поддерживали эту тему, добавляли, что их, несомненно, в этом случае ожидает совершенно рабская участь, и отправлялись ни свет ни заря записываться в очередь за призрачным шансом найти работу в какой-нибудь строительной немецкой фирме.

А калининградская власть только печально улыбалась: да хоть бы и в самом деле пришли, только на кой мы им черт. Какой там реванш – они же даже с певческими своими ферейнами сюда все меньше едут, а мы уж было рассчитывали хоть на какой туризм. А о других немецких деньгах пришлось забыть еще быстрее. Хотя поначалу немцы интерес и выказывали, время от времени намеревались собирать то «опель», то БМВ. На одно технико-экономическое обоснование 200 тысяч марок выложили, поверив, что в Калининграде и впрямь заработает свободная экономическая зона. Не заработала. Отчаялись немцы. Отчаялись поляки. Увольнялись в запас и уезжали навсегда в Россию солдаты, и о стратегическом кулаке устали толковать даже геополитики. Анклав в центре Европы продолжал жить по причудливым законам двойственной калининградской природы, настороженно прислушиваясь к календарю расширяющейся Европы. 2003 год по-прежнему казался чем-то ненастоящим – 1990- е, густо замешанные на советском полувеке, здесь заканчиваться будто и не собирались.

И наконец грянуло. Лишившись возможности ездить к родне на восток, Калининград разом прекратил быть и Западом, и как будто частью России. То, что делало Калининград Европой, теперь превращает его в замкнутое пространство. В заморскую территорию. И Москва повышает голос: что ж, если Европа не идет нам навстречу, то и мы будем действовать адекватно. Европа не отвечает. Она понимает, что никто никакие боеголовки в Калининград снова не повезет, а больше ее испугать вроде бы нечем. Европа не хуже Москвы понимает, что в рамках существующих реальностей проблема не решается.

А реальностей этих две. Причем совершенно несовместимых.

Дом без коридоров

Исторический опыт не спасает. Прецеденты, на которые ссылается Россия, – Донцигский коридор, или Западноберлинский – Европу не устраивают, а то и вовсе пугают. Поляков это на конструктивный переговорный лад, естественно, не настраивает. Литовцы изучать соответствующий польский опыт тоже не расположены, особенно теперь, после того, как Вильнюс окончательно избавился от последних остатков российского присутствия. Но дело даже не в Литве и не в Польше. Как завтрашние дебютанты Евросоюза они, возможно, и пошли бы на уступки, окажи на них Европа серьезное давление, как это было, когда, к примеру, Литва согласилась не слишком форсировать вывод российских войск. Однако на это рассчитывать не приходится, и не только потому, что ЕС понимает болезненные воспоминания своих новых членов.

Просто шенгенская архитектура не предусматривает в принципе никаких коридоров. Даже если это будет коридор не данцигского типа, с частичной потерей суверенитета. Даже если это будет «западноберлинский вариант» с путешествиями под конвоем: не для того Европа выстраивала камушек за камушком свое пространство без внутренних границ, чтобы отслеживать на своей свободной от границ территории конвойные перемещения.

Но дело не только в архитектурных пристрастиях. Шенгенская система – это не просто безвизовый рай. Это еще неисследованный и несформулированный принцип совсем иного понимания суверенитета.

В своем привычном понимании он был естественной формой уважительного недоверия одного государству к другому. И соответственно признанием права другого государства на такое же недоверие, в ответ. Шенген не отменяет государство как единицу суверенитета, он просто отменяет былое недоверие тем самым меняя сам суверенитет. Освобождая его от одного из непреложных прежде атрибутов – подозрения к любому жителю чужого государства.

Конечно, в конце XX века французам уже было не так сложно сказать немцам: ладно, мы вашим верим так же, как и своим, пусть ездят к нам в Марсель, как к себе в Ганновер. Гораздо труднее было сказать другое, но и этот высший знак нового доверия был сформулирован: если вы не подозреваете также и никого из своих гостей из совсем уж дальних стран, что ж тогда и мы доверимся вашему чутью. Только тогда уж и вы будьте добры позаботиться о том, чтобы наше доверие не обмануть.

В итоге расширенный суверенитет и снятие друг с друга подозрений обрушились на немцев, французов, итальянцев и всех прочих жителей шенгена небывалой ответственностью, к которой не были, естественно, готовы законодательные нравы, веками регулировавшиеся совсем в иной традиции. Все пришлось латать и переверстывать в самом что ни на есть пожарном порядке в соответствии с единственным законом – законом сохранения баланса доверия, который уже стал очевиден: чем глубже доверие среди расширившегося числа своих, тем крепче подозрение по отношению к чужим. Чем ближе двигалась Европа к шенгену, тем круче становилось иммиграционное законодательство, тем жестче спрашивалось со стран-неофитов насчет состояния дел на их границах. Чем более един евро, тем запутаннее и лихорадочнее законотворчество в деле борьбы с отмыванием денег. Последняя тема для европейского обсуждения: не стоит ли дать банкирам право фейс-контроля, в соответствии с которым они могут не открывать счета тому, чье лицо покажется им подозрительным. Ревизия понятия суверенитета неизбежно влечет за собой необходимость кое-какого пересмотра святая святых – прав человека, а к этому еще не приступали, все приходится менять явочным порядком.

Но альтернативы нет, любой прогресс вообще чреват побочным эффектом, которым Европа в данном случае и в самом деле имеет полное право пренебречь. По каким прагматическим резонам она должна обеспокоиться проблемой Калининграда, как своей собственной? Этого можно было бы от нее требовать только в одном случае – если бы кто-нибудь из европейцев был в ней виноват. Но как и когда эта проблема возникла, в сегодняшней полемике вспоминать считается, кажется, неполиткорректным. Это обсуждение бессмысленно, как в принципе бессмысленно историческое возмездие, если оно наступает спустя много лет после того, как похоронен последний из виноватых.

Привет из хрустального дворца

Словом, в рамках избранной модели Европа помочь нам с Калининградом не смогла бы даже при самом отеческом к нам отношении, в отсутствии какового обличают ее некоторые обиженные россияне, злорадно указывающие жителям шенгена на противоречие: что же это за объединение, которое влечет за собой новое разъединение?

Противоречие на самом деле в другом. О том, как и почему Кёнигсберг стал Калиниградом, Европа не вспоминает по той простой причине, что для нее те времена, когда подобные мероприятия были злобой дня, окончательно ушли в учебники истории. Однако в тех же учебниках очень поучительно описано, чем заканчивались попытки обустроиться в хрустальном дворце посреди чумного города, и ЕС, как выясняется, все-таки идет нам навстречу. Никаких, конечно, транзитных и безвизовых коридоров, никаких подконвойных автобусов и даже никаких специальных вкладышей в паспорта, которые, по мнению Владимира Егорова, могли бы спасти калининградцев, особенно если бы все расходы по их печатанию взял на себя ЕС. В Европе уже неплохо представляют, почем пошли бы такие вкладыши на любой толкучке в Черняховске, и от предложения вежливо отказались.

ЕС нашел в своих принципах незатейливую лазейку: пусть все будет по шенгенскому закону, то есть зачем нужны ваши вкладыши, когда есть наши визы, а быть этим визам льготными ни одно из шенгенских соглашений ведь не воспрещает.

Тут бы и подступиться к европейцам, давшим такую нежданную слабину, и все силы переговорщиков из МИДа и почему-то Минобороны бросить на яростную торговлю вокруг этих льгот. ЕС уже согласен и на долговременные визы, и на многократные, так за чем дело стало – дожать их насчет цены, срока оформления, а там, глядишь, можно было бы и так дело повернуть, что по ним не только в Брянск, но и до Гринвича можно было бы доехать при нашем-то умении.

Но не подступились и не дожали. Посмотрели несколько насупленно и ответили: нельзя. Потому что в конституции у нас записано: все граждане имеют равные права. А что же это за равные права, если москвичи в очереди за шенгенскими визами будут стоять как россияне, а калининградцы – как едва ли не европейцы? Нет, сказали мы Европе, не позволим расколоть страну.

О том, что права калининградцев путешествовать по просторам родной страны уже много лет весьма отличаются от аналогичных прав остальных сограждан, как-то в горячке уже забылось. Как выпало из рассмотрения и то, что у жителей приграничных территорий, и не только на Балтике, всегда по согласованию с сопредельной стороной имелись известные привилегии на пересечение границы. Из чего остается предположить, что причина такого решительного отказа в чем-то другом. Власть, выдающая этот аргумент с запальчивостью человека, явно рассчитывающего на понимание, уже нисколько не скрывает: дело не в Калининграде. Речь идет о судьбе страны.

И вот это, наконец, правда. Другой судьбы у страны действительно исходя из этого не предвидится.

Чего не знает Квасьневский?

Ведь что будет, если калининградцы получат то, о чем москвичам останется только мечтать? Вообще говоря, страшного не будет ровным счетом ничего. Помимо того, что будет спасено объявленное священным право ездить к родне на Большую землю, калининградцы будут продолжать жить жизнью, весьма напоминающей европейскую. Только теперь уже на основаниях, освященных не начальником погранзаставы, а самим Европейским союзом, благословения которого распоряжением правительства не отменишь. Калининград совершенно официально будет объявлен частью Европы без всякого посягательства на российский суверенитет. Но в том-то и дело, что у нас понимание суверенитета со времен создания на старом немецком кладбище центрального калининградского парка не изменилось ни в одной строчке.

А вдруг калининградцам в Европе понравится? И дальше – известное со времен федеральных борений с Татарстаном: развал страны. А потому не надо нам никаких специальных для калининградцев шенгенских виз. Только коридор, и бог с ним, с конвоем.

И мы, точно так же, как европейцы, предъявляем свою, столь же объективную, реальность, устройство которой возможности решения проблемы опять же не предполагает. Шенгенцы не могут нам помочь, никак не справятся со свалившимся на них взаимным доверием, растворяя свои суверенитеты в том, что, собственно говоря, и принято называть гражданским обществом. А у нас с доверием гражданам все по-прежнему наоборот, в связи с чем целостность страны, которой просто некуда разваливаться, остается ценностью основополагающей, по сравнению с которой беды конкретных калининградцев – всего лишь досадная неприятность, которую только в такой реальности и надо как-то преодолевать.

Лучшей иллюстрации к устройству наших отношений с миром, чем раздвоенный Калиниград, было, пожалуй, не придумать.

Решение, конечно, будет найдено. Без коридоров, что-нибудь будет придумано с визами, и Квасьневский уже успокоил: как-нибудь сделаем так, чтобы такие льготы были не только у калининградцев, а у всех россиян. Когда это случится, он, правда, не уточнил: польский президент не обязан знать, когда не только калининградцы, а все россияне поймут, что шенген – это не просто безвизовый рай. Решение, которое будет найдено, едва ли поразит нас своей элегантностью и универсализмом – откуда им взяться на стыке двух нестыкующихся реальностей?

А когда наконец будут освоены все его бесчисленные закорючки, может вдруг обнаружиться, что загвоздка вовсе и не в Европе, а гораздо ближе – в Белоруссии.

Калининградцы уже давно знают, с каким трудом преодолевает братский президент

соблазны повысить транзитные тарифы…