Попятное движение российской демократии: предсказуемый парадокс эпохи реформ

«Русский курьер» 04.03.05

Отто Лацис

4 марта в Турине (Италия) открывается очередное заседание ассамблеи Форума мировой политики, основателем и президентом которого является Михаил Горбачев. Оно посвящено круглой дате: двадцатилетию перестройки, положившей начало реформам в России. Тема сессии: "1985-2005: двадцать лет, изменившие мир".

Для участия в ассамблее приглашены представители Польши, Франции, Словакии, Чехии, Великобритании, Германии, США, Венгрии, Италии, Румынии, Японии.

Одно из заседаний секций, запланированных на 4 марта, посвящается теме "Вызовы демократического перехода в посттоталитарных обществах". В числе прочих на этом заседании запланировано выступление заместителя главного редактора "Русского курьера" Отто Лациса, текст которого публикуется ниже.

Четырнадцатый год новой России знаменует самый длительный период экономических успехов за последние 30 лет, если не больше: 6 лет непрерывного быстрого подъема. Эти же годы стали периодом самого упорного попятного движения в политической сфере, периодом сдачи ранее завоеванных позиций демократии.

Сначала это были ограничения свободы слова, прежде всего на телевидении, которое показало себя как сильный инструмент политики. Затем последовали интриги администрации, позволившие раздробить парламентскую оппозицию и свести к нулю ее способность к сопротивлению. Потом настала очередь судебной системы. Традиционная с советских времен зависимость судов от исполнительной власти не только не уменьшилась в ходе объявленной судебной реформы, но была широко использована и для расправ над политическими оппонентами, и для запугивания граждан. Возродились шпиономания и поиски "врагов" в сталинском стиле. Наконец последовали открытые, законодательные изменения системы выборов, которые, похоже, еще не вполне осознаны ошеломленными избирателями. Под шум споров о новом порядке избрания губернаторов мало кто пока оценил значение перемен в системе парламентских выборов. Между тем конституционный принцип равенства избирательных прав грубо нарушен новым порядком, согласно которому беспартийные избиратели не имеют таких прав, как члены партий, а точнее - как руководители партий, угодных исполнительной власти.

Антидемократическое наступление соединилось с ренессансом имперских страстей, который вылился в попытки вмешаться во внутренние дела Грузии и Украины. А накануне встречи с Джорджем Бушем в Братиславе Владимир Путин настолько потерял из виду реальные точки отсчета, что попытался оправдать позорный пакт Молотова-Риббентропа, то есть сговор Сталина с Гитлером в 1939 году. Между тем этот пакт официально осужден еще съездом народных депутатов СССР в 1989 году, при Горбачеве, на что тут же указал Путину министр иностранных дел Литвы.

Как может это происходить после двадцати лет реформаторской бури и натиска? Обращаясь к началу, мы видим, что задачи экономических (рыночных) реформ и задачи политических (демократических) преобразований редко разграничивались. Всё сливалось в массовом сознании в единый поток реформ. Это отражало и народное стремление быстрее уйти от бюрократической мертвечины брежневской эпохи, и реальные практические нужды. Недееспособность безрыночной экономики стала вопросом жизни и смерти - это понимали не только народные массы, но и значительная часть бюрократии. К тому же многие чиновники поняли, что и сугубо корыстные интересы им легче реализовать при переходе к рынку. Перед лицом пустых полок магазинов главный водораздел пролег не между демократией и авторитаризмом, а между сторонниками и противниками реформ, и, прежде всего - экономических. Это дополнилось расколом бюрократии и по другим линиям, прежде всего - расколом между бюрократией союзной и национальной (республиканской), которая тоже по-своему хотела реформ. В этих разнонаправленных столкновениях, при одновременном распаде огромного государства, далеко не всем и не сразу стало ясно главное: без демократии никакие реформы не получатся. Это и сейчас не общепризнанно.

Правящая ныне в России новая бюрократия, реализовав в ходе приватизации свой корыстный интерес, все более видит в демократии помеху. Чиновники делают то, что умеют. Им проще управлять без демократии, потому что они никогда не управляли демократически и не знают, как это делается. Они догадываются, что не нужны в демократической системе и убеждены, что демократия помешает им управлять государством по своему умению и разумению.

Теоретическое обоснование этого убеждения - миф о китайской модели реформ, успех которых якобы определяется принципом: либерализм в экономике, авторитаризм в политике. Это миф, потому что подлинный механизм китайского успеха совсем другой. Кроме того, в самой России события последних месяцев показали, что без демократии не только не удобнее, но и практически невозможно проводить сложные социальные реформы. Пример - ошеломившая правительство вспышка социального протеста по поводу монетизации льгот. Сама по себе монетизация не только экономически оправдана, но и должна быть выгодна, прежде всего, необеспеченным слоям населения. Однако власти умудрились провести ее так, что население оказалось против таких реформ.

Тем не менее интересно понять, почему, несмотря на обострение социальной обстановки в последнее время, большинство народа по-прежнему поддерживает лидеров, проводящих антидемократическую политику. Отвечая на этот вопрос, надо, прежде всего, признать разочарование народа в тех, кого принято именовать в России демократами. Причины этого многообразны. Отчасти - не все понимают, что победителями августа 1991 года не были исключительно демократы. Победил тогда союз демократов с реформаторским крылом советской бюрократии, олицетворением которого стало памятное предвыборное соглашение 1989 года Андрея Сахарова с Борисом Ельциным. Но так уж повелось и закрепилось в общественном сознании именовать демократами всех участников того процесса. И в последующей практике представители новых демократических партий и новая бюрократия часто действовали сообща. Хотя собственно демократы осуждали и осуждают самое роковое решение Ельцина - войну в Чечне, - многие из них в то же время поддерживали Ельцина как меньшее зло в его конкуренции с Зюгановым. Должен признать, что и я, хотя ни к каким партиям не принадлежу, на выборах 1996 года разделял концепцию меньшего зла и даже сейчас не вижу, как можно было бы тогда действовать иначе.

Но важнее другое: то, что я бы назвал либеральным антидемократизмом. Многие из тех, кого называли и даже сейчас называют демократами, на деле разделяют лишь одну сторону реформаторских идей. Они ратуют за либеральные рыночные реформы, но они против либеральных политических реформ, без которых демократический строй в России возникнуть не сможет никогда. Некоторые из них, громко толкуя о китайской модели, в своем кругу разделяют "модель" Пиночета.

Разумеется, это никогда не провозглашалось с трибуны, это осуществлялось де-факто. С народом не советовались о том, что делалось в стране. Многим казалось, что для этого есть основания. В 1993 году народ, отвергнув на первых выборах в Госдуму зюгановцев, поддержал не столько демократов, сколько жириновцев, и это стало шоком для политиков. В неофициальных беседах вздыхали: жаль, что правительство не разъясняет свою политику, из-за этого народ не понимает, какая она правильная. Не раз принимались решения начать разъяснять, но всё кончалось конфузом. Тут же обнаруживалось, что в числе "непонимающих" мудрую политику власти очень много высокообразованных людей, которых явно невозможно убедить разъяснительными лекциями - они сами кому угодно прочитают лекцию. Дело конечно не в разъяснении, хотя оно явно хромало. Вся проблема в том, что народ надо было непосредственно включить в процесс реформ, а не пытаться облагодетельствовать реформами, дарованными сверху.

Разумеется, включаться в процесс рядовые граждане согласились бы только как равноправные партнеры государства. С ними пришлось бы поддерживать постоянный диалог, чтобы добиться полноценного нового социального контракта в стране. Нужно было бы использовать такие инструменты из опыта других стран, как, например, Трехсторонняя комиссия, представляющая правительство, бизнес и людей наемного труда. Это сложно вообще и тем более сложно в России, где наследием Советской власти осталось практически полное отсутствие подлинных профсоюзов, так что людей наемного труда некому даже представлять. Казалось, в сверхсложной обстановке постсоветской России не до того, казалось, что проще без демократических процедур. На деле же оказалось, что без демократии ничего не получается.

Россия по большому счету до сих пор не знает и не понимает, что такое современная демократия. Сейчас либеральным политикам гораздо легче, чем прежде, признавать этот диагноз. Легче, потому что революционный союз демократии с реформаторской бюрократией перестал существовать - бюрократия отбросила его за ненадобностью. Сегодня это - диагноз политики правительства, представляющего бюрократию в чистом виде. В устах демократов и либералов такой диагноз сегодня - не самокритика, а критика, потому что они отстранены от власти. Сейчас они несут потери оттого, что увидели печальную правду поздновато, но для будущего России важен итоговый результат. Важно понять, что соблюдение принципов демократии, какие бы сложности оно ни порождало, открывает единственно возможный путь к развитию и сохранению России как государств